October 19th, 2010

муха

"Портрет" РАМТ 18 октября


"Портрет" - очень красивый спектакль. Здесь всё слилось воедино: оформление сцены, красота гоголевского текста, музыканты и музыка, внешний облик Редько (а он, несомненно, является одним из самых красивых театральных актёров). Подобную эстетизацию Гоголя можно встретить лишь на страницах подарочных изданий "Петербургских повестей", украшенных талантливыми иллюстрациями.
Однако рамтовский спектакль имеет к писателю отнюдь не иллюстративное отношение: это определённая трактовка.
Рамтовский Гоголь как будто не по земле ходит, не ест и не пьёт и не нуждается в материальных радостях, на которые так падок оказался его герой. Рамтовский Гоголь как будто увидел всю эту историю во сне - в чёрно-белом графическом сне, сохраняющем ясность мысли и память - в противовес горячечному цветному, аналогом которого может служить "Приглашение на казнь".
Редько последовательно и упорно проводит через весь спектакль гоголевскую навязчивую мысль о великой ответственности художника, а значит, и просто человека перед дарованным ему Богом. В "Портрете" практически отсутствуют элементы, уводящие зрителей от главной темы. Даже виртуозные перевоплощения Редько в различных персонажей, развлекая, не отвлекают -  это связано с той лёгкостью и органикой, с которой эти перевоплощения происходят.
Его Чартков наивен, хрупок, раним и очень молод - это вызывает сочувствие к нему, а в перспективе, возможно, и оправдание. Преступление сумасшедшего художника, уничтожившего великие произведения, как-то не мыслится в реальности, внимание на нём не фиксируется. Этому способствует вторая часть спектакля, перекрывающая страшный финал первой. В том, что Редько играет не только Чарткова, но и главного виновника всех несчастий, написавшего роковой портрет, есть определённый момент двойничества. Мы видим, что всё можно было бы исправить, хотя и огромной ценой - с помощью труда, сознательных лишений и покаяния. Чартков на это оказался не способен... но ведь мог. При этом возвращение таланта воспринимается как прощение, а его утрата - как Божья кара за пренебрежение своим даром.
Таким образом, жёсткость авторской позиции, чётко проведённой через весь спектакль, смягчена человеколюбивым пафосом. Мы всё понимаем и про Чарткова, и про себя, но никого не судим сурово, и любуемся красотой, и счастливы от тех искр прекрасного, которые не так уж редко встречаются в нашей жизни.

муха

"Смерть в Венеции" Лукино Висконти

Прочитала не по делу о театральном режиссёре - "наследнике эстетических традиций Таирова и Висконти" - и очень веселилась, представляя себе, как он, отягощённый таким наследством, может поставить "Калигулу". Молодой Хельмут Бергер у него будет играть, что ли?
Ну а благодаря собственным ассоциациям добралась в итоге до "Смерти в Венеции".
Висконти к моим любимчикам не относится, но смотрю и иногда пересматриваю некоторые фильмы. В этих - цветных - мрачное любование красотой жизни с осознанием её и собственной обречённости. Тяжело и горько, но на философский лад настраивает.
И вообще, трагедия прекрасного - это прекраснейшая из трагедий. Ну вот, договорилась до такого... Ладно, это я, что называется, под впечатлением.
Дирк Богард, ковыляющий в любовной тоске и тревоге по холерной Венеции, измученный звучащей внутри него музыкой и безнадёжностью ВСЕГО. Красавец мальчик, ничего не понимающий, но несущий в себе ощущение собственной власти. Странно пустынные улицы, площади и каналы Венеции. Тяжёлая красота интерьеров, пейзажей, лиц. Музыка Густава Малера и русская колыбельная песня, похоже, выдаваемая за польскую.
У Богарда впереди "Ночной портье" - и это прямо читается на его лице.
"Талантливый мистер Рипли", любимый мною прежде всего за итальянские мотивы и потому сразу вспомнившийся, кажется ловко сделанной и предназначенной на продажу пустышкой по сравнению с этим фильмом.